Господи

Второй день хожу и напеваю арию Тонио из «Дочерей полка».
Девятое «до» ну никак не даётся!

— Мне не кажется, что это стоит доверять именно ему, — произнёс Пётр. — Ты только посмотри.
Далеко внизу Ной отчаянно пытался справиться с течением маленькой речушки.
— Ничего, — сказал Я и похлопал Петра по плечу. — Мне кажется от него потом… после всего… понимаешь? — будет меньше всего вреда. Посмотри, как он мил.
Раздался хруст.
— Только весло, по-моему, сломал, — скептически ответил Пётр.
— Ну да, — вынужден был согласиться Я, глядя, как обломок весла дрейфует в паре метров от лодки. — Допустим, сломал. Но ведь не обязательно строить галеру?
— К тому же, — добавил, чуть поразмыслив, — кажется, он и впрямь любит животных.
— Любит, — подтвердил Пётр. — Намедни десятого тузика домой приволок. Ты знаешь, мне жаль эту женщину, его жену.
— Не переживай, ей воздастся, — великодушно ответил Я. — Ведь некоторых тузиков ему придётся… э-э… оставить дома.
Снизу опять послышался треск.
— Спорим, он пробил дно лодки, — сказал Пётр. — Тем, что осталось от весла.

Мне на плечо спикировал попугай и проорал прямо в ухо:
— Я туда ни ногой, запомните! В это ваше корыто с чокнутым капитаном — ни за что!
— Корыто? — оскорбился Я. — Эксклюзивный проект! Пятнадцать тысяч просторных кают! Трёхразовое питание плюс полдник кефиром, а ты обзываешь это корытом!
— Я не-на-ви-жу кефир, — отчеканил попугай, склонив голову. — И у меня, чтоб вы знали, морская болезнь.
— Врёшь, нет никакой болезни, — вступил Пётр. — В морском круизе месяц назад ты целыми днями болтался вниз головой на поручне и распевал пиратские песни!
Попугай поднял лапу и отрешённо разглядывал когти.
— Подумай, — увещевал его Я, — там будет целая куча разных цыпочек!
— Ага, нашли дурака, и все с мужьями, — сказал попугай и отвернулся. — Кеша умный. Кеша у-умный.
И зарылся клювом в перья, давая понять, что дискуссия окончена.
— А кто же принесёт им лавровую ветвь? — спросил Я, разводя руками.
— Кеша умный! — раздражённо гаркнул попугай и взлетел на ветку. — Вон, голубь тупой, пусть он и несёт.
— Уррк, — сказал голубь и покосился на нас оранжевым глазом.

— Как думаешь, сдюжит туда и обратно? — спросил у Петра Я, с сомнением разглядывая голубя. — Расстояние-то нешуточное.
— Не знаю, — покачал головой Пётр. — Мне кажется, маловат. Иннокентий покрупнее будет, покрепче. Размах крыльев и всё такое.
— Зато он в тренажёрку ходит, — сообщил попугай, свесившись с ветки. — Только поглядите, какой качок!
— Уррк, — довольно ответил голубь.
— Да-а, и мозги в спортзале оставил, — презрительно махнул крылом попугай.

— Господи! — воскликнул Пётр. — Если ты сейчас же не поторопишься, крокодил совсем дожуёт Ноя.
— А ну брось! — крикнул Я. — Фу! Фу! Брось!
Из крокодиловой пасти торчали только плетёные сандалии.
— О Боже! — простонал Пётр.
Крокодил перестал двигать челюстями, лениво посмотрел на нас и мощно выплюнул Ноя прямо на берег. Вид при этом у него был достаточно равнодушный. Будто он вовсе и не собирался завтракать.

— …А тепер-рь р-разучим упражнение на трицепс! — говорил попугай, важно расхаживая по ветке. — Тр-рицепс. Мощный трицепс — дальний полёт. Запомни, салага.
— Уррк, — ответил голубь.

Утро началось с чтения почты.
— «Здравствуй, дорогой Боженька», — с выражением начал Пётр. — «Пишет тебе Виталик».
— Здравствуй-здравствуй, Виталик, — кивнул Я и слопал черешню.
— «Милый Боженька, пошли мне пожалуста братика. Я живу в городе Харькове, на улице Ленина, дом 5, квартира 37, можешь прям сюда и слать, спасибо».
Пётр вздохнул:
— Надо же! Какой славный мальчуган. Братика хочет. Не велосипед, не собаку, и даже не вырасти и стать президентом Лукойла!
— Угу, — задумчиво почесал бороду Я. — Послушай, а не его ли мама в прошлом месяце нам писала? Что-то вроде «Господи, пожалуйста, пожалуйста, только не это, пожалуйста, пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА, пусть он будет отрицательным»?
— И точно, — подтвердил Пётр. — Адрес совпадает.
— Извини, Виталик из Харькова, — развёл руками Я. — С братиком не выйдет. Но ты пойми, может, оно и к лучшему. Например, вы не будете драться из-за самоката. Лот «братик Виталика из Харькова» уходит к семье Янг из провинции Сычуань.
И Я стукнул воображаемым молотком по воображаемой трибуне.

Пётр выплюнул черешневую косточку и продолжил:
— «Прошу тебя, Господи. Сделай так, чтобы Славик не заметил, что у него выросли рога. Анжела из Рязанской области».
— Рога? — удивился Я. — У него выросли рога, а он их может не заметить? Про него же напишут во всех газетах!
— Боюсь, это фигуральное выражение, — опасливо заметил Пётр.
—Фигуральные рога? — удивился Я. — Неужели и такие бывают? Вот это да. Надо проследить за радиационным фоном в Рязанской области.
Пётр тактично промолчал.

— «Боженька, почему эти му…», — Пётр запнулся, — «нехорошие, плохие люди играют, а я пишу программу, и у них комп не выключается, а у меня выключается? К-янский».
— Дорогой К-янский, — задумчиво сказал Я. — Да, в мире нет справедливости.
Тут Я скрутил трубочку из черешневого кулька, прицелился и метко плюнул косточкой Петру под лопатку.
— Ой! — вскрикнул Пётр.
— Так-то! — назидательно сказал Я. — Неисповедимы пути Мои.

— Ты точно решил? — вздохнул Я.
— Абсолютно, — кивнул Адам.
— Может, ещё недельку на раздумья? — сказал Я. — Только представь, там сейчас тополиный пух и всё такое. Жарища! В отдельных местах не хватает воды. А кое-где наоборот — ледники тают. А у нас умеренно тепло, морской воздух и фрукты…
— Не надо недельку, — ответил Адам. — Я уже обдумал.

— Ладно, — сказал Я. — Валяйте, дело ваше. Но Я предупреждал!…
Адам взял Еву за руку, и они направились к выходу.
— Постойте! — окликнул их Я. — Тут вот Я собрал вам кой-чего в дорогу. Некоторые вещички. Думаю, пригодятся.

Ева открыла большую дорожную сумку.
— Что это? — спросила она.
— Куртка, — ответил Я. — Правда, красиво?
— А зачем у неё зубы посередине?
— Это не зубы, это замок-молния, — снисходительно объяснил Я. — Там сейчас все так носят.
— А эти заклёпки что означают? — почесал затылок Адам.
— Ничего, — ответил Я. — Почему они должны что-то означать? Это дизайн. Так модно.
— А шнуровка вот эта?
— Шнуровка — тоже модно, — начал раздражаться Я. — Просто поверьте мне. Роллинг Стоунз и так далее. Сейчас все так носят!

— Ну, не зна-аю, — с сомнением протянул Адам.
— Короче, так, — сказал Я. — Никаких препирательств. Вот вам одежды кожаные, идите. Ещё и спасибо потом скажете.

— Отче, а это что? — спросила Ева. — На бутылку похоже, что там? Как наливать?
— Никак! — рассердился Я. — Это лак для волос. Лак, понимаешь, чтобы начёс делать! Начёс, Ева, это… а, впрочем, неважно. Ступайте, дети Мои. Больше никаких вопросов!

— «Что означают заклёпки». Подумать только. Как они жить-то там собираются? — хмыкнул я, глядя, как Адам и Ева выходят из Врат райских. — Надеюсь, она быстро разберётся с начёсом…

После обеда подбежал ко Мне Левий Матфей.
— Отче, у Петра именины завтра, помнишь? Отмечать начинаем в пять тридцать у Врат райских. С Тебя как обычно — сотворение чуда и фейерверк. Распишись.
Он протянул перо и ведомственную тетрадь. Расписываясь, Я тоскливо спросил:
— А чудо какое? Снова говорящие собаки? Или клубничный дождь?
— Придумай что-нибудь! — махнул рукой Матфей. — Кто из нас, в конце концов — Бог?
— Я. Я Бог, — вздохнул Я. — Послушай, Матфей, а можно Я на банкет не приду? Поздравлю именинника, поприсутствую на торжественной части, и всё. Соблюду формальность, и сразу домой, спать. Так Мне эти чудеса надоели!…

— Отче, — опешил Матфей, — и что же мы, совсем без фейерверка? Негоже… Да и чем Тебе банкет не угодил? Хороший будет банкет! Сам организацией занимался. Шашлычок, лук маринованный, свежие овощи… Воду, по традиции, в вино!… Эх! Музыканты будут! Красота!
— Музыка-а-анты, — протянул Я. — Опять, опять на этих арфах! Сколько можно их слушать! Тьфу, надоело!

И зашагал прочь.

— Господи! — крикнул Матфей Мне вслед. — Ну хорошо, хорошо! Никаких арф, обещаю! Что хочешь послушать, то и будет!
— Э-э? — остановился Я. — Неужто и впрямь что захочу?
И приподнял бровь.
— Что угодно! — подтвердил Матфей.
— Тогда Удо Диркшнайдера, Оззи Осборна и Рэдхотчилипепперс, — быстро перечислил Я. — Ну и подёргаться что-нибудь. Заводное, молодёжное. Каких панков, что ли.
— У-до Дирк-шнай-де-ра, — тщательно повторил за Мной Матфей. — Ещё раз повтори, Отче, я запишу. «Выписать к нам Оззи Осборна…»

— Нет! — испуганно воскликнул Я. — Не надо никого выписывать. Выписали уже Вишеза однажды. Или этого, как бишь его, Кобейна. Магнитофон купите наконец!

— Ну-с, Мойшенька, расскажите, что там на земле, как живут, не жалуются? — спросил Я. — Что новенького, забавного? Что у молодёжи модно?
— У молодёжи модно быть мёртвым, — ответил Моисей.
Я вздрогнул.
— То есть как это — «мёртвым»?
— Вот так. Буквально совсем мёртвым и синим, — сказал Моисей. — Без всяких признаков жизни. Истёкшим кровью и всё такое.
— Ох, — поёжился Я. — Какие-то вы ужасы рассказываете. Война приключилась, что ли?
— Нет войны! — воскликнул Моисей. — В том-то и дело! Войны нет, еды достаточно, кое-где даже слишком. Вот представляешь, Отче, рыбу сырую удумали есть по примеру самурайскому!…
— Прямо сырую? — удручённо покачал головой Я. — Неудивительно тогда, что мрут. Нет, ну неужто совсем сырую? Рыбу? Это когда я специально для них придумал яишенку с помидорами?
— Сам удивляюсь! — сказал Моисей. — А мрут не рыбы объемшись, нет. Рыбы объемшись немодно. Модно в чёрные одежды облачиться, намотать на себя лент всяческих, в ванну холодную лечь и ждать смерти.
— И приходит? — сочуственно спросил Я. — Небось неприятно в ванне холодной лежать. Воспаление лёгких подхватить недолго.

— Да-а, — протянул Моисей. — А у других в ванне лежать уже немодно. Модно зато плакать. По любому поводу. Двойку, например, в школе получил — рыдай прямо у доски…

— Упадок какой-то, — сказал Я. — Одни мрут, другие рыдают. И это когда в мире столько замечательного! Например, яишенка с помидорами… Или крыжовник…
Я сорвал несколько ягод с куста.
— Нету у них ещё крыжовника, — развёл руками Моисей. — Не сезон. В августе пойдёт.
— Хорошо, тогда так и запишем: «Моисей предсказал к концу августа текущего года значительное уменьшение количества суицидов и прочих смертей внепланового характера…»

Мы присели на скамейку под каштаном.
— Ну а, Мойшенька, чем ещё молодёжь увлекается? Что смотрит?
Моисей внезапно покраснел.
— Смотрит, Отче, то дом, прости Господи, два, то яой. Дрянь трёхбуквенную.
— Яой? — удивился Я. — Что это, растолкуй?
— Соромно вслух, Отче, — Моисей наклонился к Моему уху и прошептал несколько слов.

Некоторое время мы сидели молча.
— Что, прямо так и одни мальчики? — подавленно спросил Я.
— Сплошные! — подтвердил Моисей.
— И ни одной девочки?
— Ни одной, Отче.
— И всю дорогу про содомитов показывают?
— Про них самых.

—…Но в конце же кто-нибудь встаёт на путь истинный? — с надеждой поинтересовался Я. — Влюбляется в симпатичную хозяйственную девочку?
— Нет, Отче, никто, — грустно ответил Моисей.

— Тьфу, — в сердцах сплюнул Я. — Стыдоба какая.

В восемь утра жизнерадостный голос над ухом произнёс:
— Реклама. На «ХитFM».
Затем помехи, и далее хрипловато:
— Вэлкм ту-у зе хо-отэл оф Калифорнья-а-а…!
И снова помехи.
— Знаешь ли ты… вдоль ночны-ых доро-ог! Шла босиком! Не жалея ног!
— Серце ево типерь в тваих руках, — подпел нестройный мужской хор. — Не патиряй ево! И не-е-е слама-ай!

Я вскочил с постели, сунул ноги в тапочки и выбежал на улицу. На скамейке в тени каштана сидел Иосиф и потягивал фруктовый коктейль из стакана с зонтиком.
— Ёся! — кинулся к нему Я. — Ёсенька, что происходит? Откуда эти страшные звуки? Внеплановый конец света?
Иосиф неторопливо огляделся, поставил стакан рядом с собой, утёр бороду и ответил:
— Да нет же, Отче. Балкон починить надобно.
И указал перстом вверх.

— Ой, — сказал Я.
Наверху возились загорелые мужики в зелёных комбинезонах. На стуле стоял большой магнитофон.
— Выписали профессионалов из самой Молдавии, — довольно сказал Иосиф. — Будут работать над экстерьером дома Божьего. Начнём с балкона, а там, глядишь, стены оштукатурим, покрасим, крышу заменим…
— Дева-ачка, каторая хатела-а щассья! — грянуло с балкона.
— Культурные люди! — прокомментировал Иосиф. — Интеллигентные. Тянутся к прекрасному.

— И надолго они здесь? — осторожно поинтересовался Я.
— Как дело пойдёт, — ответил Иосиф. — Полгода так точно! А там, если хорошо сработают, премируем их путёвкой куда-нибудь. Потом, глядишь, начнём ещё какое строительство. Отправим их на стратегически важный объект!…

— Будулай! — крикнули сверху. — Передай цемент!
(фраза сильно облагорожена).

— Эм-м, — поскрёб Я макушку. — Знаешь, Ёся, я слыхал, в Вавилоне какой-то стратегический объект строится. Может, премируем их путёвкой? Прямо сейчас?

— Господи, — с тревогой сказал Пётр. — Кажется, они там что-то затевают. Какую-то бучу. Мне это не слишком нравится.
— Перестань, — отмахнулся Я, не отрывая взгляд от газеты. — Побегают и успокоятся. В крайнем случае, разберут по кирпичам пару зданий, как в восемьдесят девятом, помнишь?
— Помню, — кивнул Пётр. — Но тут, кажется, всё иначе. Глянь лучше Сам.
Я со вздохом отложил газету и взялся за бинокль.
— И впрямь, — констатировал через пару минут. — Вон тот лысый что-то не внушает Мне доверия. Он у них вроде заводилы, ага?
— Ага, — подтвердил Пётр. — Знаешь, Отче, по-моему так всегда случается, когда Ты слишком долго их игнорируешь. Забываешь об обратной связи. Ну, всякие там письма читателей, я имею в виду, и прочая, прочая. Когда не отвечаешь на их вопросы…
— Ах, письма читателей, точно, — смущённо почесал Я кончик носа. — Я не то чтобы совсем про них забыл. Как раз собирался заняться, честно. Ну вот после полдника. Несподручно ведь на голодный желудок?…

Внизу продолжали суетиться.
— Ох, так шумят, голова разболелась, — поморщился Я. — Обрисуй-ка Мне, Петруша, ситуацию. Какие на сей раз их вопросы мучают? Про курицу и яйцо? Или есть ли жизнь на Марсе? Или грешно ли портвешок с утра?
— Боюсь, никакие не мучают, — ответил Пётр. — Лысый им втирает всякое. Землю, говорит, крестьянам, фабрики рабочим. Кухонное рабство долой. Сила сталеваров в плавках. Царя-батюшку уже свергли, следующим собираются Тебя.
— Меня? — хохотнул Я. — Эвона где затейники! Подумать только!

— Лысый на броневик влез! — сообщил Пётр, наблюдающий за развитием событий. — Смешно карабкался так, жаль, Ты не видел. А сейчас они знаешь что? Они сейчас «Бога нет» кричат.
— «Бога нет», — задумчиво повторил Я. — Хм. Надо же. А впрочем — да! Передай-ка им, Петруша, что Бога и впрямь нет. И не будет. Ближайшие лет семьдесят. А лучше — восемьдесят!

Я взял полотенце и пошёл купаться. Внизу по-прежнему шумели. Я шёл и думал: где же лысого-то видел?
А потом вспомнил.
Он мне письма слал лет тридцать назад. Маленький ещё был, кудрявый, в валенках. Потешный такой. Но назойливый, ужас! «Господи, почему я получил двойку, ответь, Господи прошу тебя, ответь, ответь! Почему, Господи, почему? Ответь, не то перестану в тебя верить!».
Ну надоел, право слово!

— …А за войско ангельское, — молвил Я в раздумьи, — ответственным сделать Михаила.
— Какое ещё войско? — выпучил глаза Пётр.
— Ангельское! — нетерпеливо повторил Я. — Компотом, что ли, уши мыл? Ангельское войско. Будет стоять на страже закона Божьего. Охранять оный от всякого ворога и злопыхателя. И так далее.
— Отче! — взмолился Пётр. — Совсем с ума сошёл! Зачем нам войско? От кого закон Твой охранять? Какие ещё вороги и злопыхатели? Отродясь не бывало!
— Не бывало, слава Богу, — подтвердил Я. — Но они, понимаешь, ОНИ любят блокбастеры. Чтобы всё вокруг горело и взрывалось. Чтобы герои побеждали злодеев. Люди жаждут экшна и спецэффектов! Без них эту книжонку твою никто и читать не станет.
— Вот же ж удумал, — простонал Пётр. — Целое войско! А во главе — кого?! Мишку этого бездельника! Какой из него главнокомандующий? Он даже тазик с водой, чтобы омовение совершить, поднять ленится!
— Именно, — подтвердил Я. — Посему выглядит устрашающе. Дадим ему деревянный меч, пусть балуется. И зеркальце, чтобы грозный вид тренировать.
— Нельзя Мишке деревянный меч! — взмолился Пётр. — Он тут беспредел устроит! Не сочти за ябедничество, Отче, но говорят, Мишка братьев обижает меньших. Намедни ужонку голову отсёк…
— Ужонку? — задумался Я. — Про ужонка людям говорить не будем. Расскажем про семиглавого и десятирогого дракона, с коим Михаил бился отважно и мужественно! Сочиним что-нибудь пафосное и напыщенное, вроде «…низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, и ангелы его низвержены с ним…»

— Что-то мне подсказывает, — сказал Пётр, — нашим райским змеям про сатану не очень понравится.

Я рассердился:
— Довольно, Петруша. Как Я сказал, так и будет. Ужонка в драконы, Михаила в главнокомандующие, аминь. Слышал? Я сказал «аминь». Поди лучше Иосифу деревянный меч закажи. И за мальчишку не беспокойся. Физкультурой займётся, спортом, глядишь, и перевоспитается!

Оставшись один, Я сотворил бутерброд, перо и пергамент. Бутерброд съел, крошки отряхнул, взялся за перо:
«Тут Михаил размахнулся хорошенько и вмазал дракону прямо в глаз!»
Нет-нет. Кажется, Я что-то другое хотел написать, более пафосное.

«И тогда Михаил кэ-э-экс махнёт мечом и кэ-э-экс отрубит дракону первую голову!»
Уже лучше, но опять не то, не то!

«Оседлал дракона Михаил и говорит: "Отпускай, Ирод, принцессу!"»…

Ой, не пишется Мне сегодня. Отдам Иоанну на редактуру.

Cегодня к нам приходил читать лекцию Гаутама Будда.
Мы давно заметили: как только начинается дождь или поднимается сильный ветер, Будда встаёт из-под смоковницы, отряхивается и мелкой трусцой бежит читать лекцию. Устраивается возле изразцовой печки, вытирает волосы крахмальным полотенцем и жалуется:
— Мое страдание есть результат моего неблагого мышления и плохой кармы…

Вот и теперь. За окном гроза, дождь по стёклам барабанит, что оглохнуть можно. Открывается дверь, входит необыкновенно довольный Гаутама Будда. Совершенно сухой. И с порога начинает оптимистично:
— Мое благое мышление есть причина моего счастья и условие счастья других!…
— Учитель, — перебил его кто-то, — там такой ливень, а на вас — ни капли. Как вы сумели не промокнуть?
— А-а! — хитро подмигнул Будда. — Всё дело в правильном сосредоточении. Ведь этот дождь суть кажимость и иллюзия, как и весь мир вокруг нас. Помните это, сохраняйте спокойствие и душевное равновесие!
— Учитель, — сказал тот же голос. В нём послышались нотки сомнения. — По-моему, это галимый дзен.
— Дзен, — быстро согласился Будда. — Однако и он суть кажимость и иллюзия. Нет никакого дзена.

Он подумал и добавил шёпотом:
— Ну и вообще-то я снова взял тот хороший большой зонтик.

— Выгнать хулигана! — грозно воскликнул Пётр. — И не пускать, пока не вернёт шапито в Одессу!

Медицина, конечно у нас поболе людской-то развита. Не болеет никто, разве что плоскостопие у Петра иногда приключается. В основном когда по кухне дежурить надо.
Но медпункт построили на всякий случай. Мало ли какой посетитель заразу принесет — ходют же всякие. Ну и прививки делать — херувиму, например, от коровьей оспы.
За санчасть у нас Лазарь ответственный, потому мы её в народе Лепрой называем. Там по пятницам особенно смешно.

Вот и в прошлую пятницу — гуляю себе по кущам, не трогаю никого. Ромашку нюхаю, соловья слушаю — благодать. И как-то эту самую благодать сандалии древнеримские около санчасти портят. Ну не вписываются в пейзаж и всё тут!
Надо, думаю, в окошко заглянуть — мало ли что там. Вдруг Гай Юлий-то Мне душу отдать решил? Или ему венец лавровый снова мозоль на лысине натёр? Решил, стало быть, разведать.
Заглянул в окошко лазарета — а там эвона что творится: лежит на операционном столе Цезарь привязанный, а над вокруг Лазарь со скальпелем прыгает и «Кесарю — кесарево» бубнит.
Жуткая картина.

Задумал Я в раю заповедник.
Поменьше Йеллоустоуна, побольше Беловежской пущи. Средненьких размеров таких. В северной части могли бы сосны расти, а к югу начинались бы джунгли. Чтобы там могли жить еноты и зебры. Зело Мне всё полосатое нравится! Чай с сахаром из полосатой кружки пью. Котлету аккуратно кетчупом пересекаю. В носках полосатых даже сейчас сижу, хоть и не холодно в раю, а носки шерстяные.

Да, будет в заповеднике жить енот и зебра. И попугай какаду. А то надоел орать на весь рай про йохо-хо и бутылку рома. И барашка в заповедник поселю. Хороший же барашек, симпатичный. Рожки спиральками. Будет бегать там себе, бе-е-екать и ме-е-екать. И медведей туда же, хоть они и не заслужили. Всю малину с кустов обобрали, потом принялись рыбу ловить. Корюшкой побрезгали, исключительно лососем потчевались. А главное, сердиться на них не получается никак, как выйдут из леса всем семейством, малышей вперёд толкают, глаза виноватые делают, прямо хоть беги их обнимай!

А главное, в заповеднике будет жить слонопотам. Думаете, не существует слонопотама? Нет его? Ха! Как же, есть слонопотам. Только он не большой и не страшный. Маленький совсем, не больше поросёнка. Хобот как у слона, а лапки как у кошки, мягкие, с розовыми подушечками. Питается слонопотам грецкими орехами, шиповником и яблоками. Живёт в норках, но у нас их многие домой забирают, потому как очень ручной зверь слонопотам.

Не то что кракозяба. Эта небось облюбует себе в заповеднике самую глухую и непроходимую чащу, и будет оттуда рычать на редких туристов. Кракозяба неприхотлива в быту, спит прямо на земле, ест что придётся. Она зелёного цвета, скользкая на ощупь (хотя мало кому приходило в голову гладить кракозябу!), худая, ростом примерно с йети. Йети, между прочим, и тот более дружелюбен. Любит туристов. Особенно припозднившихся. Особенно заблудившихся. Особенно — девушек. На вид вполне симпатичен, про огромные лапы и уродливое лицо выдумки. И ростом он поменьше, чем рассказывают. У страха глаза ого-го как велики! Йети весь покрыт нежным белым мехом, у него умный взгляд и длинные руки, которыми он достаёт самые вкусные черешенки с дерева и обнимает йети-самочек.

В заповедных райских болотах я поселю жабокряка. Жабокряк похож на обыкновенную жабу, но любое болото, в котором он живёт, становится гораздо живописнее. Усталый путник сядет на корягу, достанет собойку, да невольно и заслушается лягушачьим пением. Так уж они душевно выводят! Хоть лунную сонату могут, вот как есть говорю, не привираю ни капельки!

Ну, а ближе к деревне наверняка захочет поселиться кот Матроскин. Будет воровать у хозяек сметану и учить мальчишек есть бутерброды.
А впрочем, прощу ему сметану. Люблю хулигана полосатого!

В раю пахло свежескошенной травой, клубникой и сахарной ватой.
— Прямо как в детстве! — потянулся Пётр.
— В каком ещё детстве? — спросил Я.
— В обычном. Ну, когда я был совсем маленьким, — ответил Пётр.
— Ты? — хохотнул Я. — Ты был когда-то маленьким? А так сразу и не скажешь. Эвона лысина какая!
Пётр надулся:
— Подумаешь, лысина. Не вечно же она у меня была. Только пару последних тысячелетий. До этого я был маленьким, ходил в коротеньких штанишках и каждый день катался на качелях. А по выходным мы покупали мороженое. Я ставил его в кружку, поливал вареньем и черпал ложкой. А потом доставал пустой вафельный стаканчик и съедал его. Он был мокрый от мороженого и очень вкусный!…

Рядом херувим нежился на солнышке. Телячья его голова пощипывала травку.

— А Я! А Я!… — хотел поделиться воспоминаниями Я, но ничего не вспомнил.
— Ха! — восторжествовал Пётр. — У меня лысина, зато Ты никогда не был ребёнком!

— Да, — грустно сказал Я после паузы. — Я никогда не был ребёнком. Папа не брал Меня с собой на рыбалку. И мама не говорила, чтобы Я помедленнее ел мороженое, не то простужусь. Да что там!… Я даже никогда не катался на качелях!…

И Я побрёл прочь. А все встречные, казалось, шептали за спиной: «Поглядите, Он никогда, представляете, ни-ког-да не катался на качелях! Он не ел мороженое ложкой, а потом — мокрый вафельный стаканчик! У Него не было коротких штанишек на подтяжках! Зимой Ему не привязывали варежки на резинку!…».

К вечеру Иосиф соорудил качели. Привязал к дереву две верёвки, закрепил на них доску.
Я осторожно подёргал:
— А они достаточно крепкие? Мне кажется, Я тяжёлый. Может, не стоит?
— Ничего, Отче! — сказал Иосиф. — Качели хорошие, на века! Дай-ка я Тебя подтолкну!…

Потом Я говорил Петру:
— Послушай, друг Мой, а как такая штуковина называется, чтобы через ямы прыгать? Тарзанка, да. Ты часом не знаешь, как её смастерить можно?…

— Знаю, — сказал Пётр.
И в его лысине отразились звёзды.

«В начале сотворил Бог небо и землю.
Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою».

— Что, прямо так и носился? — спросил Пётр, отводя взгляд от страницы.
— Ну. Представляешь? — кивнул Я. — Носился, конечно. Присесть-то негде было совсем. Сплошная вода кругом. Что ж тут оставалось делать?
— Ужас, — неодобрительно покачал головой Пётр.
— Просто кошмар! — согласился Я. — Но потом быстро опомнился. Создал стульчик. Он в музее ещё стоял, пока не развалился совсем от древности, помнишь?
— Красненький такой? — cпросил Пётр. — Помню-помню. И куда его поставил? На воду прямо?
— Ты дальше читай. Там должно быть про это. «И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. И стало так. И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так». Жаль, про Австралию отдельно не написали. Австралия мне особенно нравится. Я её так тщательно выпиливал! Щепки вокруг летели! Фффрыыы! Фффуууухх!
И Я темпераментно помахал руками.

«И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо. И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над зверями,и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле».
— Мне кажется, про «да владычествуют» надо вычеркнуть, — с сомнением произнёс Я. — Утворят чего, Мне потом расхлёбывай. А они будут ходить важные и говорить: «я владыка! мне всё можно!».
— Да ладно, — сказал Пётр. — Давай оставим? Как дань художественному преувеличению. Хорошо же написано?

«И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестой».
— Ну, не так уж и хорошо. И тем более не «весьма»! — проворчал Я. — Кошку, например, не доработал. Пальму пушистую хотел, а у неё только сверху шапка получилась. Море не везде достаточно бирюзовое, а в не бирюзовом черепахи жить не хотят. Одуванчики руки пачкают, если из них веночки плести. Человеку впопыхах мозгов недосыпал, вон они лежат, недостающие, кучей… Так что про «хорошо весьма» Я не говорил. Я говорил: «ну, сойдёт для сельской местности».

«И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал.
И благословил Бог седьмой день, и освятил его, ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал».

— А, — сказал Пётр, захлопывая книгу. — Может, потом дочитаем? В понедельник?

Вдалеке залаяла собака. На рай опускались сумерки.

Кстати, дружище Данте после того, как зачах совсем, к нам всё-таки по распределению попал. Хотел лукавый к себе сманить — у них стенгазету «Вестник шахтёра» писать некому, но добрые дела перевесили. Сидит теперь Дантушка, женщинам нашим райским рассказывает, что сорок пять — это не половина жизни.

Люблю, бывает, развлечься с дружищем Данте — вызываю его строго на ковёр и вопрошаю укоризненно:
— Что ж ты, любезный, тропу-то сюда туристическую проложил? Рай у нас тут али Диснейленд?
Краснеет Дантушка, ножкой шаркает. Поворчим на него с Петром, поворчим и отправим. А сами гостей встречать.

С век назад приходил, например, французишко. Книжки какую-то с кучей закладок под мышкой принёс, всё под нос нам норовил сунуть и приговаривал:
— Правда же смешно? Ну забавно ведь, да?

Или писатели какие-то. Пришли без книжки и всё участливо спрашивали:
— Трудно же вам, Отче? Правда ведь трудно?
— Зело трудно, родимые — не стал врать Я.
Переглянулись братья, захлопали в ладоши и убежали.

Чего приходили — ума не приложу.

«Здравствуй, дорогой Тёма», — аккуратно вывел Я.
— Как-то фамильярно, мне кажется, — с сомнением в голосе сказал Пётр.
— Да ну? — удивился Я. — Значит, когда ко Мне кто ни попадя на «Ты» обращается — это ничего, а «дорогой Тёма» — фамильярно? Пусть уж потерпит немного.

Я погрыз карандаш.
— «Здравствуй, дорогой Тёма»… А дальше-то что? Сто лет писем не писал.
— Переходи сразу к делу, — посоветовал Пётр. — Чего рассусоливать?
— Что, так и писать: «Задолбал ты со своими чайниками»? — спросил Я. — После «дорогого Тёмы»? Давай хоть «как дела?» спросим.
— Тогда уж и про наши дела писать придётся. Ну, Сам знаешь эти дружеские письма. «Как твои дела? Надеюсь, неплохо. У меня тоже всё нормально…».
— Ну, не так уж и нормально, — возразил Я. — Например, Мне кажется, что наша зверушка слишком много себе позволяет…

Херувим валялся на травке пузом вверх и мучился грушевой отрыжкой. До этого он в четыре рта уплёл всю клубнику, заготовленную на варенье, изрядно приложился к урожаю слив, и, наконец, закусил грушами прямо с дерева.
— Это Ты зря, — сказал Пётр. — Он у нас растущий организм! Ему кушать надо.
И покраснел.

Я вывел:
«Как твои дела? У нас всё нормально, только херувим слишком хорошо кушает. Давеча изволил грушек отведать, прямо с листьями. А перед этим лишил нас клубничного варенья. А сердобольный Пётр всё равно каждую ночь ему свежий батон носит со сливочным сырком, хотя думает, что Я об этом не знаю…»
— Один раз только такое было! — возмущённо воскликнул Пётр. — И вообще! Ты про чайники хотел, вот про чайники и пиши!
— Сейча-ас, — степенно протянул Я.

«Кстати, Тёма, что ты думаешь по поводу божьих коровок? По-моему, вот это сочетание красного фона и чёрных пятнышек вышло у Меня особенно удачным!»…
Пётр кашлянул.
«Петруша наш самолично крапинки рисовал. Хотя он вообще-то по кузнечикам специалист. Кузнечиков Я полностью ему поручил. Почти не напортачил, молодец, только глаза на коленки зачем-то приклеил…»
— Я предчувствовал модернизм! — сказал Пётр важно.

«Однако пора уже и к сути. Прости, дорогой Тёма, но чайниками своими ты задолбал. Как ни откроешь "Рутину", там всё чайники и чайники. Нарисуй уже и другое что-нибудь».

— Как думаешь, — спрашиваю Петра, — пойдёт так?
— Вполне, — одобрил тот. — Добавь только грозное что-нибудь. Вроде «а если не нарисуешь, то покараю тебя!».
— Чем, например?
— Ну, не знаю. Например, «лишу полдника». Или «Оставлю без компота».
— Или — «залеплю жвачкой клавишу "х"»?
— Или — «отлучу от интернета»?
— Или — «мама Букера не получит»? А впрочем, мама и так Букера не получит. Не будем про это писать.

«Нарисуй уже и не чайник наконец. А если не нарисуешь, то покараю тебя чем-нибудь!
Засим остаюсь, твой Господь Бог».

— Ссылку, может, поставь? — предложил Пётр.
— Не, — сказал Я. — Обойдётся.
Заклеил конверт и надписал:
«Москва, студия Артемия Лебедева, лично в руки».

— Нет, нет, и ещё раз нет! — сказал аист. — Мне кажется, это изначально было плохой идеей. Почему я? Почему, например, не бегемот?
— Бегемот даже не рассматривался, — ответил Я. — Извини, но ты видел, как он ходит? Медленно до жути! Так бы девять месяцев и в год превратились.
— Зато он здоровый! — возразил аист. — Такая туша! Просто предназначен для перевозки грузов! А я маленький, хрупкий и занесён, между прочим, в Красную книгу. Немудрено, с эдакой-то работёнкой!
— Да ну, — махнул рукой Пётр. — Вот у меня работёнка — действительно не позавидуешь. Толпятся, орут, и почти сплошь старикашки. Как начнут Сталина вспоминать, хоть ты увольняйся! А твои что? Агукают, палец сосут, ножкой дрыгают — прелесть!
— Прелесть, — презрительно повторил аист. — Они ведь ещё, прости Господи, какаются. И далеко не все такие уж милые. Недавно толстяка пришлось нести, едва не надорвался. Родители, правда, счастливы были! Пантагрюшей назвали. А до этого я ещё папашу его носил, Гаргантюшу, так его-растак. Всё норовил перо у меня из крыла вытащить и в подгузник запихать. Зачем — ума не приложу… Вдруг ещё внучка надумают?… Мне к тому времени на пенсию пора будет. Крылья сла-а-абенькие станут. Того и гляди, рухнем вместе с младенцем в Средиземное море.

— Ладно, — сказал Я. — Дам тебе помощника. По вторникам, четвергам и субботам он будет работать вместо тебя.
— Ур-р-ра! — обрадовался аист. — Спасибо Тебе, Господи! Всё в руках Твоих! Всё в милости Твоей! И кто же это, кто?!
— Это — капуста.
— Капуста?
— Капуста.
— Капуста?! Но она ведь не летает! Она даже не ходит! Кроме того — она вообще зелёная!
— Ну и что, что не ходит, — невозмутимо ответил Я. — Найдём другой способ. Например, родители сами будут ходить к капусте. И искать в ней чад своих. Да будет так!
— Погоди, — аист упёр крылья в бока. — Как Ты себе это представляешь? Что мамаша на сносях будет рыскать по всему капустному полю? Это ужасно. Кроме того, капуста — совсем маленькая. В ней никакой младенец не уместится!
Пётр опасливо прошептал Мне на ухо:
— А ведь он прав, Отче. Нельзя капусту. Пусть хотя бы яблоня будет? Младенцы среди ветвей и всё такое. Яблоня чем плоха? Она у нас ещё ни в какой самодеятельности не задействована.
— Нет, — сказал Я. — Для яблони Я уже придумал… м-м… скажем, другой сюрприз. Так что пусть будет капуста.
И добавил твёрдо:
— Капуста, сын мой. Других помощников у Меня для вас нет! Аудиенция окончена.

— У-у, — разочарованно протянул аист и побрёл восвояси.

А Я велел позвать Мичурина.
— Иван Владимирович, — говорю ему ласково, — дам-ка Я вам особое задание. Нужно капустку белокочанную селекционировать, размерами побольше прежней. Каких точно? Да вот, с младенца приблизительно. Сантиметров пятьдесят пять в диаметре!
И для надёжности показал руками.

Животина до полудня громовито храпела в четыре рта. Решили не будить. Никак агрессивный со сна окажется?

В обед хотел побаловаться коврижкой. Сховался в кущах, присел в теньке, развернул кулёк. Только собрался отведать, а тут этот, откуда ни возьмись. Гарцует, глазёнками сверкает. Пришлось делиться.
Потом ещё Пётр с Павликом приходили. Встали уныло так. Хлеб наш, говорят, насущный, даждь нам днесь. Я тогда всю коврижку им в руки сунул и пошёл прочь из кущей, огорчённый. Покушать Господу, и то нормально не дают. Всего-то им дай, сотвори, отмерь и отрежь.

А впрочем, это ничего всё. У Меня ведь ещё ножка куриная в дупле Древа познания припрятана! И соку виноградного литр целый в пучине охлаждается. Или не пучина это? В общем, закопал Я его в песочек на бережку. Пойду разыщу!

Как-то раз Данте к нам заходил.

Смышлёный такой, любознательный. Только надоедливый очень. Походит-походит, грушку сорвёт, арфу послушает, а потом спрашивает:
— Что, Отче, неужто про сковородки правда?
— Нет, — говорю, — Дантушка. Неправда про сковородки.
Тогда он херувима погладил, в кущи отлучился и опять за своё:
— А про кочергу раскалённую, Отче, ведь правда же?
Я смиренно воздел очи к небу и отвечаю:
— Нет, сын мой. Враки всё. Нет никаких кочерёг.
— И котлов кипящих, что ли, нет? — допытывается, прищурившись.
— Воистину нет котлов!

Погулял Данте, клубнику помог на варенье перебрать, вижу — тоскует. Ходит кругами, думает о чём-то напряжённо.
— Господи, — вопрошает, — а геена-то хоть огненная есть же?

Ну надоел, право слово!

— Кликни мне, Пётр, — говорю, — дежурного по шахтам. Кто там сегодня?
— Сегодня… та-ак… ага, вот. Вергилий сегодня за шахты отвечает. Ван момент, щас приведу. Одна нога здесь, другая там.
И побежал по Эдему. Только слышно:
— Вергилий, эй, Верги-илий!…

Пришёл чумазый Вергилий. Я к нему наклонился и шепчу:
— Послушай, своди-ка мальчонку в шахты на экскурсию. Больно рвётся. Хочу, говорит, посмотреть на жизнь рабочего класса. Испытать, так сказать, единение с народом. Ну, ты понимаешь. Не в службу, а в дружбу?

И пошли они с Моего благословения в шахты.

Данте потом ещё книжку написал по этому поводу. Что-то вроде «Рудокопство для чайников». Напутал, правда, всё что можно, да и присочинил изрядно. Но Мне всё равно понравилось. Складно так, хорошо! Вот, например:
«Мы подошли к окраине обвала,
Где груда скал под нашею пятой
Еще страшней пучину открывала.

И тут от вони едкой и густой,
Навстречу нам из пропасти валившей,
Мой вождь и я укрылись за плитой.»

Про вонь он преувеличил, правда. Ну да, пахнет немного, но не смертельно.
К тому же знали бы вы, сколько они там получают!…

Пётр опасливо покосился на клетку. Затем откашлялся и начал читать:
«Херувим, альфа-версия. Руководство пользователя. Человекоподобное существо с четырьмя крыльями, с копытами, двумя руками и четырьмя лицами (тельца и орла с левой стороны, человека и льва с правой). Способ передвижения — шествие и полет».
Он сделал паузу.
— Отче? Мы это разве заказывали? Шествие, прости Господи… Аки содомиты по Москве.

Я вздохнул. Шесть месяцев подряд разработчики обещали Мне «что-то новенькое», «потрясающий эксклюзивчик» и «исключительный креатив». Утверждали, что над проектом работают лучшие дизайнеры, инженеры и гении селекции. Едва ли не сам Мичурин одобрил.
И что? Человекоподобное существо с четырьмя крыльями, с копытами, двумя руками и четырьмя лицами. Подумать только!
Ведь в ТЗ-то чёрным по белому написали: «Сотворить жопу с ушами. Отдохновения и увеселения для»…

Пётр схватился за голову и застонал.
Альфа-версия херувима радостно заржал и топнул копытцем.